Дмитрий Воинов

5895



Честно признаюсь: я долгое время не знал, в какой африканской стране находится гора Килиманджаро, пока не услышал рассказ своего знакомого о восхождении на нее. Впечатленный историей, я запомнил как минимум две вещи: во-первых, мне очень хочется оказаться там же — на вершине, а во-вторых, Килиманджаро находится в Танзании.



Через некоторое время я задумался о путешествии всерьез. Возможность взойти на самую высокую отдельно стоящую гору в мире казалась удивительной, но вполне реальной целью, да и к тому же я никогда не видел «ту самую» Африку, из рассказов Хэмингуэя и красиво снятых западных фильмов об африканской природе, которые смотрел в детстве. Правда, историю своего знакомого я услышал в конце 2012 года, а к организации поездки перешел гораздо позже.



Наступивший 2013 год к далеким путешествиям не располагал: в то время я занимался подготовкой Игр Сочи 2014, и меньше чем за год до соревнований нам с коллегами было не до отпусков. 2013й сменился 2014м, прошли Олимпийские игры, за ними Паралимпийские, а потом надо было вернуться из сумасшедшего графика в привычный ритм жизни. Сделать это толком не получалось: три месяца с января по март мы жили и работали в Сочи в самом эпицентре Олимпийских и Паралимпийских событий, поэтому, когда все соревнования закончились, фейерверки отгремели, а волонтеры разъехались по домам, я понял, что запал остался, а точка приложения силы исчезла. По ощущениям это напоминало следующее: вы — на беговой дорожке на приличной скорости, как вдруг отключают электричество. В результате — энергии у вас хоть отбавляй, но бежать-то уже не получается и надо принудительно сбавлять темп. В этом смысле поездка в Танзанию вместе с походом на вершину Килиманджаро подходила как нельзя кстати — можно было с головой уйти в новый захватывающий «проект».



***

Компанию для поездки найти оказалось непросто: как обычно сначала решил поехать каждый второй, кому я рассказывал о своей затее, а ближе к делу у каждого второго находились отговорки (кто-то сослался на занятость, кто-то на личные планы, а кто-то неожиданно понял, что «горы — это «не мое»). На примете оставалась лишь одна кандидатура.



Мой школьный товарищ Иван казалось бы идеально подходил для поездки: мы хорошо знали друг друга уже почти два десятка лет, к тому же Ваня был хорошо подготовлен физически и обладал отличным чувством юмора. Разрушала строго положительный образ Ивана лишь одна черта, которая, проявлялась нечасто, но неизменно в полную силу — лень.



При этом говорить что Ваня — патологический лентяй было бы неверно. Серым ноябрьским утром, когда моросит противный холодный дождь, Ваня без проблем выйдет на пробежку с парой гантелей (для утяжеления), в то время как весь город перевернется в кровати на другой бок и поплотнее укутается в одеяло. Но, например, загранпаспорт Ваня оформлял полтора года. Об этом можно писать отдельный рассказ, но для очерка имеют смысл только две детали: лететь в Танзанию Иван хотел, но вылететь в Танзанию Иван не мог. В результате Ваня был пинками отправлен в отделение УФМС, но и здесь время чуть не обыграло его: документ выдали только в июле, хотя все можно было успеть сделать до конца мая. Надо ли говорить, что визу в Танзанию Ваня оформил в последний возможный день едва ли не за сутки до вылета? Но, несмотря на непростой процесс получения документов, в итоге все сложилось в нашу пользу: это был «маленький шажок для Человечества и колоссальный шаг для человека», перефразируя одну известную цитату.



Второй вопрос: как, собственно, лететь и с чьей помощью подниматься к вершине? Ценник отечественных турагентств не только заставлял искать альтернативные варианты, но и мог отбить охоту летать дальше тысячи километров вообще. Наведя справки по друзьям и знакомым, я в итоге вышел на некоего Питера, который жил близ Моши (маленький город на севере Танзании, неподалеку от Килиманджаро) и регулярно организовывал подъем наверх для всех желающих и платежеспособных. Услуги его, кстати, стоили не так дорого (в сравнении с местными фирмами и уж тем более с российскими), что выглядело привлекательно и подозрительно одновременно. Тем не менее, друзья друзей услугами Питера пользовались и остались довольны, поэтому, сравнив прочие предложения, я решил, что Питер и будет тем, кто поможет нам добраться до вершины.



Переписка с Питером — это отдельная история, которая должна увидеть свет сразу после вышеупомянутого рассказа о Ване. В списке из 10 вопросов Питер всегда оставлял без ответа примерно половину, а на оставшиеся 5 отвечал тезисно и на плохом английском. В общем, когда я переводил на его счет 400 долларов, я до конца не понимал, вношу ли я предоплату за поездку или просто занимаюсь благотворительностью в пользу светлого будущего Танзании.



Помимо общения с Питером я был занят составлением плана поездки со списком экипировки (в итоге все удалось уместить на листе А3), выбором нужного нам рейса, а также изучением особенностей гемморагической лихорадки Эбола. Обо всем по порядку.



Я никогда не ходил в поход. Я ездил к друзьям на дачу, на шашлыки, «на природу», но в походе не был ни разу. К путешествию мне пришлось купить все с нуля, познакомиться со спальным мешком (точнее — залезть в него дома после покупки, чтобы освоиться) и задать море вопросов Ване. В отличие от меня у Ивана походный опыт был, поэтому мы не сговариваясь распределили роли: с меня организация мероприятия, с Вани — ценные советы в процессе восхождения.



Через некоторое время в графике подготовки (тот самый лист А3) почти не осталось невыполненных задач. Все — от налобного фонаря до аптечки — было собрано, прививки сделаны, авиабилеты куплены: до вылета оставалось три недели. Казалось бы, самое время радостно предвкушать и перечитывать «Зеленые холмы Африки» Хэмингуэя. Но не тут то было — телеканалы, веб-сайты, блоги и прочие медиа наперебой сообщали о рекордной смертности в Африке из-за лихорадки Эбола.



Строго говоря этот сюжет возник в СМИ еще в феврале 2014, но только когда количество смертей перевалило за полтысячи гемморагическая лихорадка в Западной Африке стала главным информационным поводом для СМИ по всему миру. Вместе с этим стало очевидно следующее.



Начав раскручивать тему лихорадки, медиа взяли на вооружение наиболее очевидный способ повествования: в понедельник вам сообщат про 800 смертей, во вторник — уже про 900, а к среде подготовят спецвыпуск новостей с отдельной заставкой, так как количество жертв перевалит за тысячу. Как следствие, за пару недель в обществе был воспитан целый рой экспертов по гемморагическим лихорадкам в целом и Эболе в частности — спасибо нескольким ток-шоу и сотням комментариев в социальных сетях. В результате пришлось тщательно изучить вопрос самому, чтобы понять степень риска.



При этом стало очевидно следующее: даже в XXI веке мы продолжаем воспринимать Африку как общность всех государств, расположенных на континенте. «Европа» или «Азия» подсознательно для нас распадаются на отдельные регионы, от Африки в лучшем случае в сознании «отделяется» арабская Африка, а все прочие государства сливаются в нечто единое. Фразу «я лечу в отпуск в Танзанию» 90% процентов слышавших ее воспринимала как десант в эпидемиологический очаг Эболы, несмотря на то, что он находился в 5000 км западнее.



Конечно, что Эболу могли «завезти» и в Танзанию, но вирус мог оказаться и в любой другой стране — спасибо самолетам. В средние века пассажиры корабля, на котором началась бы эпидемия вируса с летальным исходом свыше 90% скорее всего просто не доплыли бы до пункта назначения, а в 2014 году потенциальная опасность столкнуться с лихорадкой была не только, например, в Либерии, а вообще по всему миру.

В итоге надо было определиться, готов ли ты стать чуть большим фаталистом, чем обычно или нет. Когда мы вылетали из Москвы в Амстердам на соседнем кресле в самолете сидел мужчина средних лет который — по нему было видно — очень боялся летать. Он начал переживать, пока самолет еще только подъезжал ко взлетно-посадочной полосе. Потом, крепко сжав руками подлокотники, пережил взлет. Когда самолет оторвался от земли и начал набирать высоту, мужчина спросил у меня: «Простите, а Вы не боитесь летать?». Я ответил, что не боюсь. «А я вот боюсь» — быстро ответил он. «Не бойтесь» — сказал я — «ведь не вы пилотируете самолет, от вас сейчас ничего не зависит — так зачем бояться?». Он слегка улыбнулся: «А, ну да, это такой «разумный фатализм» получается.

«Разумный фатализм», — повторил я про себя. Пожалуй именно с такой установкой нам с Ваней и надо лететь в Африку.



***



Но одной только Эболой список опасных заболеваний не исчерпывался. Мы с Иваном сделали прививки от желтой лихорадки и начали пить шестинедельный курс «Лариама» — мощного препарата, который мог помочь не заразиться малярией (а мог и не помочь — как повезет). Хотя, про препарат (а особенно — про то, с чем его ни в коем случае нельзя «смешивать») мне следовало рассказать Ване подробно: пили мы его еженедельно по пятницам, и после самого первого приема таблеток Иван решил отметить окончание рабочей недели в баре, пропустив стаканчик-другой бурбона. Не вдаваясь в драматичные последствия этой истории, могу сказать одно: первые сильные впечатления от нашей африканской затеи Ваня получил еще в Москве, никуда не вылетев.



Еще один важный вопрос, который встал перед нами: «Сможем ли мы добраться до вершины?». Мы с Ваней как-то раз обсудили, что «подниматься стоит с умом, и — случись что — лучше развернуться и спускаться», но из нас двоих никто не думал об этом всерьез: лететь в такую даль и забираться так высоко, чтобы отступить — ну уж нет! Хотя отступить было из-за чего: несмотря на то адекватную физическую подготовку мы понятия не имели о том, как может повести себя организм при долгой нагрузке на большой высоте. Так или иначе должна была проявиться горная болезнь: высота Килиманджаро почти 6 км. Как рассказывали те, кто имел более впечатляющий опыт восхождений, чем мы, даже у тренированных людей могли проявляться симптомы горной болезни при восхождении: от головокружения и тошноты до потери сознания. В общем, здоровая доля неопределенности оставалась, но в остальном план был понятен: прилет, восхождение, спуск, 2 дня сафари и домой.



***



Приземлившись в Танзании, мы быстро проходим паспортный контроль находим Питера среди полусотни встречающих и едем в Моши. Через полчаса, разворачиваясь на безлюдном круговом движении среди редких деревьев и кустов, Питер заявляет: «Вот мы и в центре города!». Вскоре подъезжаем к отелю — в здании пять этажей и на фоне одно-двухэтажной застройки Моши мы понимаем, что это судя по всему — отличный вариант. Пока нам выдают ключ от номера, Ваня замечает через стеклянную входную дверь холодильник с питьевой водой, который призывно светится на противоположной стороне улицы. Иван, уже делая шаг к двери, говорит Питеру, что сейчас вернется с водой. До этого приветливый и веселый Питер меняется в лице и серьезно говорит: «Нет». Выясняется, что с наступлением темноты выходить на улицу нам не рекомендуется. Само собой, это не значит, что нельзя пройти и полстотни метров, но, случись что — тебя предупреждали. Решаем не искушать судьбу, заказать воду в номер и пойти спать.



Немного о быте: спим мы под сетками — какие бы мощные репелленты вы не взяли, лучше всего, если между вами и комаром будет физическая преграда, а не химическое соединение. Пьем мы только бутилированную воду, и, когда бутылка уже пуста, разрезаем дно перочинным ножом, чтобы нельзя было налить воду повторно (например, «из-под крана») и продать следующему менее удачливому туристу. Талисманом поездки единогласно объявляется гель для санации рук: он особенно пригодится в походе, но даже в отеле, учитывая сомнительное качество водопроводной воды, руки мы им обрабатываем постоянно.



Из-за подобной специфики, головой в Танзании почти не отдыхаешь: риски подхватить какое-нибудь заболевание повсюду, а подвести могут рутинные действия (например, полоскание рта после чистки зубов). Как и в случае с появлением на улице в темное время суток, никто не говорит о том, что вы непременно чем-то заразитесь, но, опять же, случись что — вас предупреждали.



Тем не менее, новыми привычками овладели быстро. Впереди — день акклиматизации. С утра Питер подвозит нас в офис, чтобы мы расплатились за предстоящее приключение. Питер водит огромный белый праворульный седан Toyota с салоном бежевого цвета: на заднем сиденье машины — потрепанная плюшевая уточка (игрушка дочери), а над бардачком — наклейка "This car is protected by the blood of Jesus", и это тот случай, когда к описанию интерьера машины добавить решительно нечего.



Пока едем под мелодичную местную музыку, доносящуюся из магнитолы, спрашиваем у Питера, где же, собственно, гора. Учитывая расположение Моши (ближайший к Килиманджаро город), по степени идиотизма этот вопрос легко сравнится с фразой «А где у вас тут Кремль?» при условии, что вы стоите у мавзолея на Красной площади. Впрочем, у нас было оправдание: погода стояла пасмурная, и облака висели низко. «Килиманджаро? Да вот!», — сказал Питер, показав куда-то вперед. Позже мы поняли, что не сразу представили себе истинные размеры Килиманджаро: из номера виднелась возвышенность, которая вытянулась в паре десятков километров с запада на восток и сразу уходила в туман, но мы и представить себе не могли, что гора занимает такую огромную площадь.



В офисе — небольшом домике на окраине Моши рядом с бензозаправкой — Питер предлагает нам «расположиться как дома» и обсудить финансовый вопрос. Я достаю из кармана распечатки всей переписки, и Питер снова меняется в лице: на сей раз он опечален, понимая что взять с нас лишние деньги не получится, раз «все ходы записаны». Отдаем деньги за восхождение и сафари, и возвращаемся в Моши — в городе Питер показывает нам, пожалуй, единственное кафе, где можно перекусить иностранцу без особого риска для здоровья. За столиками сидят испанцы, англичане, немцы, американцы — все те, кто так же приехал попытать счастья в восхождении.



По дороге обратно в отель успеваем посмотреть на уличную жизнь: повсюду идет торговля, и иногда кажется, что весь город — это один большой рынок. Преимущественно одно-двухэтажная застройка, пыль и остовы недостроенных зданий лишь усиливают это впечатление. Часть персонажей на улице статична в течение всего дня: продавцы, сидящие целый день под палящим солнцем рядом с товаром (фрукты, плитка, dvd — чего только нет), молодая шпана на припаркованных байках (местные пацаны в кожанках с интересом разглядывают вас, когда вы проходите мимо) или молодая девушка в форме и с винтовкой (стоит у банкомата — охраняет). Другая часть улицы — в движении: девушки в ярких национальных одеждах с ношей на голове, бесшабашные водители за рулем подержанных авто и изредка встречающиеся иностранцы, с любопытством озирающиеся по сторонам. «Декорации» очень напоминают приключенческий фильм из детства, но главное приключение еще впереди — к нему начинаем готовиться вечером в отеле.

Важно оставить ненужные вещи в номере, а все необходимое сложить в девяностолитровый рюкзак. Пожалуй, впервые с начала поездки я ощущаю легкое волнение — наконец-то приходит понимание того, что до начала восхождения на гору остаются считанные часы. Засыпаю я не сразу и к тому же просыпаюсь еще до восхода солнца — на улице кричат петухи, а муэдзин призывает к утреннему намазу (около 60% населения Танзании — христиане, но при этом порядка 30% исповедуют ислам, а оставшиеся 10% придерживаются местных верований). Кое как удается заснуть и поспать еще пару часов до завтрака.



Вдруг с улицы неожиданно доносится громкий мужской голос из громкоговорителя, причем голос как будто приближается к нам! Не понимая, что это может быть, мы с Ваней подбегаем к окну и видим уникальное танзанийское медиа — старый грузовик с металлическим каркасом за кабиной, внутри которого установлены огромные динамики. Между динамиками стоит парень с микрофоном и без умолку говорит что-то, иногда как будто читая рэп. Громкая речь на суахили, которая сначала неожиданно приближается к тебе из ниоткуда, а потом исчезает за ближайшим поворотом (равно как и общий вид грузовика) оставляют нас с Ваней в недоумении — надо будет выяснить у Питера, что же это было.



Сам Питер уже ждет нас внизу — на сей раз он не один: с ним еще 10 человек — наша команда для восхождения. Вывалившись из дверей отеля со всей походной поклажей, мы видим небольшой микроавтобус с надстройкой из мешков, тюков и рюкзаков на крыше: из-за этого кажется, что микроавтобус больше в высоту, чем в длину. Первым делом Питер знакомит нас с Сиди — гидом. На вид ему лет сорок: он жилист, невысокого роста и смотрит на нас из под козырька бейсболки немного уставшим взглядом. Рядом с ним — Нико (ассистент) и Стэнли — носильщик для моей фотоэкипировки. Cиди отлично говорит по-английски, но он — скорее исключение: Нико понимает на треть меньше Сиди, Стэнли лучше всего даются короткие фразы, а вся остальная команда понимала разве что отдельные словосочетания, а то и вовсе говорит лишь на суахили.



Мы спрашиваем у Питера про фургон — по его словам это — один из форматов городской рекламы. Сегодня с утра, например, оповещали о том, что в ближайшие дни состоится благотворительный матч по футболу на городском стадионе. Также ребятам в фургоне можно заплатить, и они озвучат что угодно — от рекламного объявления до политпропаганды.



Узнав про фургон, и решив мелкие организационные вопросы, прощаемся с Питером: «До встречи через шесть дней!», — говорит он. Фраза звучит буднично, но, с другой стороны, и для Питера, и для его коллег это и есть рабочие будни. Гид и носильщики восходят на Килиманджаро по 3-4 раза в месяц, и то, что вполне может стать одним из самых удивительных событий в жизни иностранного туриста, для них не более, чем средство заработать. Сам Питер был когда-то носильщиком, позже стал ассистентом гида, а потом стал сам водить группы на вершину. Теперь он организовал собственный бизнес и нанимает команды (гид, ассистент и носильщики) для восхождений.



Помимо турагентства у Питера есть отель и сувенирный магазин. Так говорит сам Питер. Мы с Иваном делим это на 10 и получаем следующее: помимо турагентства у Питера налажены партнерские отношения с отелем, где мы живем, и какой-то сувенирной лавкой в подвале новостройки в другом конце города. Как бы то ни было, как работает Питер нас волнует меньше всего — в ближайшие 6 дней актуальнее то, насколько слаженно работает команда Сиди.



В целом логика приключения такова. Вы попадаете в национальный парк Килиманджаро: для туристов это означает как минимум то, что им придется останавливаться только в лагерях (ночлег вне лагеря исключен), не оставлять за собой мусор (должно быть нормой, но на это обращают внимание отдельно), не разводить открытый огонь (для приготовления пищи используется небольшой газовый баллон) и заплатить за вход на территорию парка. После взвешивания — каждый носильщик должен нести не более 20 кг — вся команда отправляется в путь. Носильщики и повар идут впереди с сильным опережением, в то время, как гид, его ассистент и туристы поднимаются, руководствуясь правилом pole-pole (дословно — «медленно-медленно»). Это как раз то, что надо для новичков горного треккинга. К тому же, когда вы придете в очередной лагерь, вас уже будут ждать палатки: отдельная для ночлега и отдельная — побольше — используемая как столовая. При подъеме у вас за плечами стандартный рюкзак со всем необходимым (одежда, аптечка, вода), а девяностолитровый багаж уже унес ваш носильщик. В моем случае был еще отдельный носильщик для фоторюкзака, но причина тому — моя любовь к фотографии, не позволяющая ограничиться в поездке встроенной в телефон камерой, поэтому четыре объектива, вспышка и штатив также полетели со мной в южное полушарие.



***



В первые часы восхождения я разрывался между желанием постоянно фотографировать и необходимостью идти в определенном темпе. Подниматься с камерой наперевес было тоже не слишком удобно — фотоаппарат висел на шейном ремне и ударялся в грудь при каждом шаге — то еще удовольствие. В итоге я пришел к выводу, что лучше всего сосредоточиться на ходьбе, по крайней мере на первое время — раз поход для меня в диковинку.

Впереди идут Сиди и Нико, за ним Иван, дальше я, а замыкает нашу небольшую группу Стэнли, неся мою фотоэкипировку в рюкзаке. Вокруг нас — тропический лес, и кажется, что это декорации фильма: ты видел эту картинку тысячи раз в кино и ни разу наяву. Лианы, густая растительность и уходящие вверх мощные стволы деревьев, раскрывающиеся мощными кронами в паре десятков метров над тобой. Видимость небольшая, и сразу через несколько десятков метров все уходит в туман: сказывается погода и характерная для этих мест влажность.

Внезапно издалека доносится рев, какого-то животного. Идущий передо мной Иван картинно оборачивается, подняв правую бровь, но, судя по его глазам, он не «играет». Сиди, заметив реакцию на непривычный для нас звук, говорит, что это всего лишь крупная обезьяна где-то вдалеке. «Но на вулкан Меру в нескольких километрах отсюда туристы всегда поднимаются с вооруженным рейнджером, так как в тех джунглях водятся хищники», — добавляет он.

Через несколько часов из тумана показываются палатки: мы приходим в первый лагерь. Сначала отправляемся в хижину спасателей — небольшое деревянное строение, где каждому новому путешественнику необходимо расписаться о прибытии: для этого на столе лежит толстенная книга с таблицей «имя / возраст / профессия / страна / имя гида»и т.п.). Это был бы абсолютно проходной сюжет, если бы не содержание этой книги — складывается ощущение, что буквально весь мир находится здесь: Салман — учитель из Пакистана, Шарлотта — танцовщица из Бельгии, Дэвид — студент из Великобритании, актер Болливуда Менакши — кого только нет! Уже по возвращении из Танзании я понял, что надо было сфотографировать еще хотя бы несколько страниц книги — настолько интересны были эти короткие записи. После того, как оставляем свои записи в книге, находим нашу палатку, ужинаем и ложимся спать.



***



Утро второго дня проходит в тумане — ничего не изменилось. Правда, несколько иным стал маршрут: если в первый день мы шли по джунглям, то теперь растительности вокруг нас стало меньше, и мы не столько идем в гору, сколько поднимаемся по валунам, которые образуют нечто наподобие лестницы. Сиди сетует на облачность и рассказывает нам о живописнейших пейзажах, вид на которые открывается отсюда в безоблачную погоду. Я оглядываюсь вокруг: с трех сторон передо мной туман как белоснежный холст — все пейзажи приходится рисовать самому в воображении.



Удалось мне это, по правде говоря, не очень хорошо. Не в том смысле, что я не смогу представить африканский пейзаж, а в том, что в действительности картинка оказалось более захватывающей. Через некоторое время подъем перестал напоминать лестницу — мы начали идти по каменистому уклону вверх, туман стал рассеиваться, а солнце — светить ярче. Мы остановились, чтобы достать из рюкзака солнцезащитный крем, и я огляделся вокруг. Мое лицо в следующую секунду скорее всего напоминало сцену из «Парка Юрского периода», где главные герои впервые видят живого динозавра: я уставился вдаль и буквально открыл рот. Передо мной лежал плотный слой облаков, над которым — куда ни посмотри — растянулось голубое небо. Вдалеке, разрывая облака, возвышался темный треугольник вулкана Меру — больше ничего не было видно: только облака, небо и гора. Через пару мгновений я понял, что уже видел ровно такой же пейзаж, только без горы. Причем видел не один и не два раза — едва ли не во время каждого полета на самолете. Отличие было в том, что сейчас я стоял на земле, не был пристегнут к креслу самолета и дышал свежим горным воздухом. Внезапно над головой пролетели вОроны — крупные и черные как уголь они кружили неподалеку от нас со свистом разрезая воздух. Следя взглядом за полетом одной из птиц, разворачиваюсь в другую сторону и вижу, что облака немного рассеялись, и высоко впереди показались отдельные части вершины — нашей цели на ближайшие дни.



Во второй лагерь мы приходим достаточно быстро — в целом день выдался легче первого и был, пожалуй, самым легким во всем путешествии. Вокруг нас снова множество палаток, но теперь ярко светит солнце и у нас есть полдня свободного времени. Мы обедаем, бродим по окрестностям с Ваней и Сиди, а перед ужином я фотографирую всю нашу команду на пленочную камеру. Портреты Сиди, Нико, Стэнли и Сэма (нашего официанта) я снимаю без особых проблем, но дальше мне требуется помощь Сиди — он переводит на суахили мои «рекомендации» моделям. Каждый из них, оказываясь перед фотоаппаратом становится крайне серьезным и сосредоточенным — и я снова и снова прошу Сиди перевести фразу «давай чуть с менее серьезным лицом». После того, как Сиди переводит, улыбается и модель и все наши носильщики, сидящие на камнях рядом, но стоит приняться за следующий портрет — и новая модель замирает перед камерой без намека на эмоцию на лице.



Тем же вечером, дождавшись, когда стемнеет, мы с Ваней выбираемся из палатки. Второй раз за день я застываю на одном месте и озадаченно смотрю вдаль. Такого звездного неба я не видел никогда: Млечный путь виден невооруженным глазом и дугой изгибается прямо над нами. Вокруг миллионы — нет! — миллиарды звезд, и они сияют так ярко, что в реальность происходящего верится не сразу: в Москве лишний раз увидеть полдюжины звезд — уже праздник. Я быстро закрепляю камеру на штативе, ставлю длинную выдержку и нажимаю на кнопку спуска затвора. За полминуты, пока снимает камера, оглядываюсь по сторонам. То в одной, то в другой палатке загораются фонарики — разноцветные тенты подсвечиваются изнутри; слышна то английская, то французская, то китайская речь, иногда — фразы на суахили, и все это — под бесшумным мерцанием множества ярких звезд, которые занимают всю полусферу над головой. Все эти разноцветные палатки, населенные самыми разными людьми со всей планеты, с загорающимися и гаснущими огнями внутри на фоне изгиба вершины горы, напоминают маленький уютный мир, о существовании которого ты и не догадывался, но неспешную жизнь которого видишь сейчас перед собой. А наверху — огромное, бескрайние море звезд. И этот контраст — полсотни разноцветных палаток вокруг и миллиарды звезд в тысячах световых лет над тобой — действует удивительно сильно. Ты понимаешь, насколько огромна Вселенная. Теоретически ты знал это и раньше — рассказывали еще на школьных уроках — но здесь ты сильно чувствуешь еще и разницу между «знать» и «понять». Ты впервые понимаешь, насколько мал человек и насколько велик мир, но это осознание не кажется тебе патетичным, шаблонным или умаляющим человечество. Наоборот, ты осознаешь в какой именно системе координат мы существуем, насколько различны масштабы происходящего здесь — в этом маленьком мире перед тобой — и где-то там — над твоей головой и за гранью твоего понимания.

Снова оглядываешься по сторонам, наблюдая за мерцанием звезд и движением фонарей в платках — вспоминается «Маленький принц» Экзюпери. А вот падает звезда.



Щелк!

Срабатывает затвор.



Я снимаю камеру со штатива и смотрю на получившуюся картинку. Впервые мне кажется, что мой Nikon не снимал пейзаж, а просто каким-то неведомым мне образом скачал снимок с телескопа «Хаббл» в огромном разрешении — на тридцатисекундной выдержке фото звездного неба выглядит точь-в-точь как фотография из энциклопедии по астрономии, которую я любил рассматривать в детстве, сидя на полу комнаты. Сейчас я озадаченно стою с камерой на высоте около трех километров, пытаясь понять, как же всю эту красоту заснять, пока не стало совсем холодно. Пробую другие настройки экспозиции, фиксирую камеру под разными углами и, пока не сработает затвор, разглядываю звездно небо.

Каждый раз, когда я смотрю на звезды, мне вспоминается один эпизод из школы: не берусь утверждать, что он был самым важным за все 10 лет учебы, но то, что он стал одной из самых поразительных историй, о которых я услышал, будучи школьником — могу сказать наверняка.

Классе в 9 нам читали курс по астрономии: шел он, кажется полгода, а вела его та же учительница, что и физику. Все воспринимали этот предмет как факультативный, к тому же на уроках астрономии учительница требовала от нас гораздо меньше, чем на физике и даже не выгоняла никого из класса за разговоры на уроке. В общем, мы то слушали материал, то отвлекались на свои дела: передавали записки, играли в змейку на «Нокии» и были заняты прочими важными вещами. Но даже несмотря на это фрагмент одного из уроков я помню очень хорошо. Марина Анатольевна (удивительно — до сих пор помню, как звали учительницу) рассказывала о звездах и в какой-то момент, посмотрев на класс, сказала чуть тише обычного: «... а теперь, когда вы представляете себе, как долго идет свет от звезд, вы понимаете, что звезды на небе может уже и не быть, когда ее свет дойдет до нас. Или наоборот — звезда уже существует, но мы ее еще не видим на небосклоне. В общем, звездное небо, которое вы можете увидеть в ясную погоду ночью — это настоящая машина времени прямо над вашей головой». К этому моменту я был полностью поглощен уроком — все прочее резко отошло на второй план. Восхищение сделанным с помощью учителя открытием никак не увязывалось со все так же мигавшей лампой над одной из парт, типовой светло-зеленой краской на стенах, ровным гулом с задних рядов и неизменным выражением лиц на портретах великих физиков над доской. Не знаю, перевернуло ли это чье-либо сознание в той же степени, как мое, но о той самой «машине времени» я почти всегда вспоминаю, когда смотрю на звездное небо.



***



Кстати, до Килиманджаро я никогда в походы не ходил. Звучит примерно как «до марафона я никогда не бегал», но крыть нечем — например, в палатке я спал один раз в жизни. И то это было в Никола-Ленивце, палатка была человек на шесть, да и спальники там были не нужны — внутри стояли две кровати, что вписывалось в местную атмосферу, но не имело ничего общего с настоящими походными условиями. Накануне моя первая ночь в палатке прошла без особых проблем. В целом то же самое можно сказать и про вторую ночь, если бы не один эпизод.

Сделав снимки звездного неба и успев порядком замерзнуть, мы залезли в палатку, закрыли вход на молнию и улеглись спать. В идеале надо было еще «открыть форточки» (так мы называли отверстия с сеткой по бокам палатки, через которые внутрь мог попадать свежий воздух), но мы забыли сделать это. Заснули мы сразу, а где-то через полчаса свежий воздух в палатке попросту закончился. Узнал я об этом удивительным образом.

Я открыл глаза — вокруг темно и нечем дышать. Спальник сжимает горло, лицо, руки, пытаюсь сделать вдох — но воздуха как будто нет совсем. Я молниеносно вскакиваю (насколько это возможно сделать в спальнике), сажусь на колени и начинаю лихорадочно озираться по сторонам. В голове одна мысль — «валим отсюда»! Впервые мое подсознание проснулось секунд на десять раньше, чем та часть мозга, которая все-таки может логически объяснить, что к чему. Когда я уже чуть было не начал нервно пытаться скинуть с себя спальник, мозг стал работать в полную силу. Дремавшая до этого логика подсказала, что раз свежего воздуха нет, то надо его запустить в палатку (то есть открыть «форточку»), а метаться в спальном мешке и вовсе глупо. Тут я окончательно сообразил, что к чему, высвободил руки из спальника, открыл форточку и вдохнул свежий воздух. После этого лег обратно под сильным впечатлением — не столько от сложившейся ситуации, сколько от моей реакции на нее: никогда еще я не действовал, повинуясь лишь подсознательным импульсам. До сих пор я хорошо помню свои ощущения в тот момент и даже то мгновение, когда «сознательная часть», наконец, включилась. «Сколько живешь, столько и открываешь себя, подчас — с совсем неожиданных сторон», — подумал я. Ваня же как спал, так и спал.



***



Каждое наше утро начиналось одинаково. Сэм подходил к палатке и говорил "morning", смягчая все согласные и чуть протягивая последнюю "n" — в интонации слышалось два противоположных намерения: желание разбудить клиента и одновременно с этим желание клиента не беспокоить. После Сэм ненадолго уходил и через несколько минут возвращался с двумя чашками горячего чая.

С утра первым делом беру в руки камеру — теперь надо сфотографировать рассвет. Солнце вставало за основным пиком Килиманджаро — Кибо — и наш лагерь еще был в тени, но солнечные лучи уже освещали долину Шира к западу от нас. Солнце как будто поджигало землю: в тени она была грязно-коричневого цвета, но в солнечных лучах она становилась ярко-оранжевого оттенка. К югу все так же висели облака: плотным слоем, скрывая африканскую долину где-то внизу. Признаться честно, закат меня впечатлил больше, но на тот момент я еще не видел самого красивого рассвета — в ночь подъема на вершину.

Наша цель на сегодня — добраться до отметки 4500м, которая называется Lava Tower, после чего спустится чуть ниже до Barranco Camp. Подобный маршрут поможет лучше акклиматизироваться (мы еще не поднимались так высоко), но спать мы будем ниже самой высокой точки, пройденной за день — так организму будет проще адаптироваться к новым для него условиям. Несмотря на то, что высота постоянно увеличивается идти сегодня — одно удовольствие: ярко светит солнце, ветер не слишком сильный, а все облака остались внизу. Правда, мы идем среди раскиданных то тут то там валунов, что значительно тормозит нас: приходится петлять, огибая их, и в результате мы движемся довольно медленно — лагерь, из которого вышли час назад, все еще виднеется вдали. Кроме того мы впервые оказываемся на «открытой» части горы: первый день прошел в джунглях, второй — в почти постоянном вертикальном подъеме в тумане, а на третий мы уже видим сразу четверть маршрута перед собой. Однако, все равно идем медленно: даже если не было бы валунов на пути, pole-pole — неизменный принцип.

Иногда, конечно, возникает ощущение, что ты мог бы пройти тот или иной участок быстрее, но вскоре понимаешь, что выиграешь по времени ты не так много, а сил потеряешь предостаточно. Да и потом — куда спешить? Ты идешь в одном ритме и через какое-то время погружаешься в полумедитативное состояние. Мы идем друг за другом и почти не общаемся. Это напоминает бег на длинную дистанцию — темп выверен, бегущие рядом погружены в себя, но в то же время вы все заняты одним и тем же делом, и вам всем комфортно.

Пока иду, перебираю мысли в голове. Иногда задумываюсь над тем, как мы смотримся со стороны: первые ассоциации — фрагмент из «Властелина колец», когда камера облетает отправившихся в долгий путь героев (правда, вместо музыки Говарда Шора в голове играет «Поход» Эдуарда Артемьева). В голове я стараюсь оставлять наиболее легкие мысли и сразу избавляясь от тяжелых раздумий — до поездки мне казалось, что во время восхождения я обязательно задумаюсь о чем-то глобальном: что я делал, делаю и хотел бы делать, но — шутка ли — чем тяжелее были мысли, тем сложнее было идти. Поэтому я старался наслаждаться моментом, насколько это было в моих силах, думая о чем-нибудь приятном и не уходя в глубокий (и не всегда приятный) самоанализ.
Раз в час-полтора Сиди спрашивает нас с Ваней, как мы себя чувствуем. Ответив в очередной раз "Great!", мы спросили Сиди, как выразить самые сильные эмоции счастья на суахили. Эквивалентом должно было стать русское «охренительно». Как выяснилось, на суахили это звучит как "Babqubua". Мы поверили Сиди на слово и каждый раз в ответ на вопрос о том, как у нас дела, кричали "Babqubua!" — хочется надеяться, что это слово все же не обозначало что-нибудь, о чем не принято громко выражаться вслух.



Тем временем до Lava Tower остается несколько сот метров. Перед нами возвышается огромная каменная глыба (на самом деле - параллелепипед, но с этого ракурса массив напоминает отдельно стоящую скалу). Мы делаем получасовой привал: как и в предыдущие дни еда во время каждого стоянки кажется потрясающе вкусной, хотя мы перекусываем обычными сэндвичами, запивая их самым обычным пакетированным соком. Поев и немного отдохнув, продолжаем путь.



Вокруг нас столь необычные пейзажи, что вопрос «на какой мы планете?» не кажется идиотским. Вот, например, перед тобой Марс: по крайней мере — единственное отличие от снимков c марсохода Curiosity в том, что над этим пейзажем ты видишь голубое небо, а не грязно-желтую завесу. Вот гаргантюанских размеров скалы, уходящие ввысь — видел ли ты когда-нибудь такое раньше, так близко? Никогда. А растения, которых не встретить нигде, кроме склонов Килиманджаро? Точь-в-точь часть декораций очередного фантастического фильма или компьютерной игры про инопланетные миры.



Наконец, долгий переход в очередной лагерь — Barranco —заканчивается. После семи часов ходьбы мы с Ваней пьем воду у палатки и смотрим на то, как закатное солнце освещает вершину горы. Передать красоту вида можно только двумя способами: приехать туда и увидеть все самому или выругаться трехэтажным матом. Фотографии и долгие рассказы с изобразительно-выразительными средствами не передают и половины красоты тех мест. Помимо удивительных красок, текстур и закатного света, мы в который раз поражаемся размерам Килиманджаро: когда смотришь на вершину из Barranco возникает ощущение, что стоишь где-то на равнине перед высокой горой. Однако, стоит оглядеться, как ты понимаешь, что за твоей спиной — долгий спуск вниз и где-то, где вдали, где не видно его конца, начинается слой облаков, а это значит, что склоны горы простираются еще дальше. Слева и справа от нас — скалы, и если кинуть беглый взгляд на бескрайние облака, то появляется ощущение, что смотришь на море. Но стоит приглядеться, как ты видишь, что это не волны, а те самые облака, которые почти каждый день беззвучно проплывают над тобой где-то там далеко — в твоей обычной жизни.



Перед сном Сиди заходит к нам в палатку: мы втроем пьем чай и обсуждаем планы на завтра. День начнется с подъема на Barranco Wall — огромную скалу к востоку от нас. У этой же скалы есть жаргонное название The Great Breakfast Wall — подразумевается, что вся энергия, полученная с завтраком, уйдет на покорение этой махины. Долгим переходом нас, казалось бы, уже не запугаешь, но Barranco Wall — то место, где впервые придется подниматься при помощи рук — это препятствие гораздо круче (во всех смыслах), чем те, что попадались ранее. Далее наш путь идет через две долины до лагеря Barafu. Обед, после чего — переход до штурмового лагеря. Там — сон (4-5 часов) и долгожданный штурм вершины. Фактически «завтра» превратится для нас в один долгий день, который перейдет в покорение вершины.



Мысль о том, что до пика Килиманджаро остается около полутора суток будоражит. Конечно, ты понимаешь, что глупо торопить время — когда еще ты окажешься среди подобных пейзажей? Когда в следующий раз ты будешь идти по горам со своим товарищем по 7 часов в день? Когда еще телефоны, смартфоны и прочие устройства будут молчать, а не присылать назойливые обновления, напоминания и сообщения?

Что касается последнего — вообще-то это можно сделать когда угодно, но в Москве ты все равно неизбежно оказываешься в потоке преимущественно бесполезной информации. Здесь же в виду совершенно объективных причин телефоны молчат. Уже когда я вернулся обратно в Москву и снова провалился в информационный водоворот я понял, как же я был счастлив в Танзании, когда основным функционалом моего телефона был фонарик. Тот же iPhone работал по двое суток — я использовал его лишь изредка, чтобы сделать кадр, ради которого было лень доставать зеркальную камеру.

Даже заметки я записывал «по старинке» — в блокнот. Перечитав неоднократно упоминавшиеся африканские рассказы Хэмингуэя, я купил себе небольшой черный блокнот в кожаной обложке, и решил вести дневник путешествия, написав на первой странице «Килиманджаро». Несмотря на выверенную эстетику этой затеи, хватило меня, на 3 дня — вечером в лагере Barranco я сделал последнюю запись: дальше во во время восхождения уже не было сил на ведение дневника — наше восхождение в последующие сутки к этому не располагало.



На подходе к Barranco мы впервые стали замечать тех, кто уже не мог продолжать подъем: две девушки стояли чуть поодаль своей группы — одна успокаивала другую, а ночью в лагере Иван слышал как кому-то стало плохо, и путешественника стали спускать вниз. Тем не менее это — скорее единичные случаи, и с утра на штурм Barranco Wall выходит множество людей: мы собираемся в путь довольно рано, но перед нами на тропе уже немало групп, которые вышли на полчаса или час раньше.



Поездка в африканскую глубинку — всегда рисковое предприятие. Высокогорный треккинг в африканской глубинке — это еще более захватывающее сочетание. А преодоление крутой каменной стены без страховки во время выскогорного треккинга в африканской глубинке — это уж точно повышенный уровень сложности. К чему я все это? До поездки меня неоднократно спрашивали, опасно восхождение или нет. К этому вопросу я еще раз мысленно вернулся в то утро.

С одной стороны — конечно, опасно! С другой стороны, две катастрофы, случившиеся за несколько недель до нашего вылета (авария в московском метро и падение Боинга над Украиной) лишний раз напомнили о том, что непоправимое может произойти где угодно, с кем угодно и когда угодно. В этой поездке столько факторов могло (пусть и не напрямую) привести к летальному исходу (от заболеваний до неудачного стечения обстоятельств на горе), что без упомянутого выше «разумного фатализма» лучше было даже не «подходить к снаряду», так как опасность могла ждать тебя — повторюсь — где угодно.

Вот, например, Barranco Wall. Казалось бы — поднимайся себе осторожно, вдумчиво делай шаги, крепко держись руками выступы каменной стены. Но с другой стороны под тобой обрыв метров в 70, за плечами восьмикиллограмовый рюкзак, а в отдельных местах стены надо осторожно двигаться вверх по узкой тропе, держа равновесие. Мы забрались без особых проблем, но представить себе, как на этой стене можно оступиться и сорваться вниз — легче легкого. Поэтому, отвечая на вопрос о сложности восхождения («не слишком сложно») я всегда делаю оговорку — «если все удачно сложится».

У нас, к счастью, все сложилось удачно. Следующие полдня мы штурмуем два перевала: сначала спускаемся вниз, потом — медленно поднимаемся наверх. Далее повторение пройденного: опять осторожный спуск и медленный подъем. В целом наше восхождение занимает 4 дня, но есть и пятидневный вариант того же маршрута — тогда бы мы ночевали в лагере Barafu, где сейчас только остановимся на обед и получасовой отдых. Дальше в наших планах дорога до штурмового лагеря, который станет отправной точкой для решающего ночного похода на вершину горы.

По дороге в последний лагерь погода меняется: появляются низко стелющиеся по склону горы облака, которые заслоняют собой солнце и стремительно окутывают нас. Начинает дуть сильный ветер: уже на выходе из Barafu я обул зимние треккинговые ботинки и зимнюю куртку — теперь приходится достать из рюкзака шарф. Количество поднимающихся резко сократилось — иногда мы идем одни нашей небольшой группой. Пейзаж стал двухцветным: грязно-коричневые камни и серые тучи. Холод и краски вокруг больше напоминают северные широты — о том, что ты находишься почти на экваторе вспомнить сложно: ничто вокруг об этом не напоминает.

Вдруг посреди камней я замечаю нечто странное: я медленно подхожу к длинной тележке с четырьмя ручками (по две с каждой стороны) и одним колесом снизу. Между колесом и самой тележкой установлен амортизатор, и красный цвет его спирали — самое яркое, что я видел за последние пару часов. Больше всего конструкция походила на инсталляцию на выставке современного искусства, но место для инсталляции было, что и говорить, не самым очевидным. На мой легкомысленный вопрос о том, что эта штука делает здесь, Сиди ответил достаточно серьезно: это — носилки на случай, если кто-либо получит травму, после которой не может идти самостоятельно. Услышав ответ я перевел взгляд на тележку и внимательно посмотрел на нее еще раз: несмотря на то, что колесо и каркас соединял амортизатор, было ощущение, что при транспортировке вниз к травмам ноги можно было бы добавить и травмы спины — особенно, учитывая то, какое расстояние пришлось бы проехать до ближайшего места, где была бы оказана первая помощь. Однако, в этих высокогорных условиях это был, пожалуй, единственный шанс на эвакуацию — «планом Б» как правило является вызов вертолета, но, даже если отбросить стоимость эвакуации по воздуху (несколько тысяч долларов), нельзя закрыть глаза на высотные ограничения: вертолет летает не всегда и приземлиться может не везде (разреженный воздух — плохое подспорье для взлета на большой высоте). Поэтому, «инсталляция» в первую очередь напоминала о том, что мы и так хорошо знали — надо быть как можно осторожнее.



Тем временем, мы уже приближались к штурмовому лагерю. По дороге стали попадаться нагромождения тонких камней — издалека они смотрелись к опавшая листва осенью. Наступив на них ты слышал нечто, отдаленно напоминающее звуки маримбы: какие-то камни отзывались тоном выше, какие-то давали звук ниже, и несколько шагов вполне могли обернуться нестройной мелодией. На фоне камней, тумана и полного отсутствия растений (не говоря о животных или птицах) эти звуки были единственным, что оживляло мертвый пейзаж вокруг. Мы шли уже не меньше двух часов, когда из-за туманной завесы впереди наконец показались палатки – пришли! Оставалось около четырех часов на сон, после чего мы должны были приступить к главному этапу — восхождению на вершину.



***



Вечером в штурмовом лагере резко упала температура: залезая в спальный мешок я был одет так тепло, как иногда не одеваюсь в течение всей зимы в Москве. Я застегнул дополнительный ворот спальника, и попытался уснуть. По правде сказать, мне это не удалось: ветер бушевал снаружи и трепал палатку. Наверное сказалось и то, что мы еще никогда не спали на высоте 4500м: при нескольких днях высокогорной акклиматизации организму надо было привыкнуть к изменившимся условиям. В общем, удалось разве что подремать, а о глубоком сне, во время которого можно было набраться сил, речи не шло.

Сквозь дрему я услышал голос Сэма — он как обычно подошел к палатке, чтобы разбудить нас. Я расстегнул спальник, посмотрел на часы и включил фонарь — изнутри тент был покрыт инеем. Ветер на улице чуть стих. Я вышел из палатки и огляделся: во мраке ночи были видны лишь звезды, а Луны в ту ночь я не помню — по крайней мере, лунного света не было. Удивительно и то, что я не запомнил всей красоты звездного неба в ночь восхождения — скорее всего из-за налобных фонарей, которые давали небольшую засветку, так что были видны только самые яркие звезды. К тому же, в тот момент было не до звезд — важнее было быстро собраться в дорогу и начать последний этап восхождения.

Сиди почему-то собирался медленнее обычного — как правило он был уже готов, когда мы с Ваней заканчивали сборы. Пока мы ждали его у палатки, мимо нас шла длинная очередь тех, кто уже начал подъем. Слышался ритмичный звук шагов, лица же освещались скупым светом налобного фонаря. Мы желали удачи каждой новой группе, что проходила мимо, и в ответ слышали то же самое: «И вам удачи!» или «До встречи на вершине!». Через пару минут подошли Сиди и Нико — все остальные наши товарищи остались в штурмовом лагере: на вершину мы поднимались вчетвером.



По советам бывалых путешественников в ту ночь одеться надо было тепло и обязательно «многослойно». На мне было 2 пары носков (треккинговые и утепленные зимние), три пары штанов (термобелье, дополнительные штаны и зимние штаны с очередной технологией сохранения тепла), несколько слоев одежды на теле (термобелье, футболка с длинным рукавом, кашемировый свитер и флисовая кофта), а также две пары перчаток (тонкие беговые и сверху — теплые зимние). К чему такое подробное описание? Дело в том, что самый страшный холод в своей жизни я испытал почти на экваторе в Африке. И было это — как несложно догадаться — в ту ночь.

Как правило августовскими ночами температура на этой высоте опускается до -10C или -15C. Как только начинает дуть ветер, температура по ощущениям опускается еще градусов на 10. Спасает только то, что вы в это время постоянно находитесь в движении (короткие остановки попить воды или съесть энергетический батончик — не в счет). Но даже при этом в конце восхождения я отдал свои треккинговые палки Ник: пальцы рук стали замерзать из-за того, что долго находились в одном положении, сжимая рукоятки палок. При этом разминка кистей и пальцев не помогала — они замерзли несмотря на 2 пары перчаток на каждой руке!



Но здесь я несколько забегаю вперед — еще в самом начале подъема произошло неожиданное: утеплившись как никогда ранее, я умудрился надеть еще и две шапки. Обычную зимнюю шапку ветер продувал сразу же, поэтому под нее я надел еще одну — в паре шапок я выглядел максимально глупо, но зато сразу стало теплее. Тем не менее через пару минут стало жарко, а чуть позже голова покрылась испариной — стало ясно, что две шапки — это перебор. Поэтому я на ходу решил снять одну из них и, стянув ее с головы, неожиданно оказался в кромешной темноте. Я не сразу понял, что произошло, как вдруг за моей спиной раздался отчетливый звук удара пластика о камень — мой налобный фонарь только что улетел куда-то вниз — предположительно довольно далеко. Фонарь был почти невесомый, и я уже и не чувствовал его на голове, поэтому напрочь забыл сперва снять его. Теоретически подняться можно было и без фонаря, ориентируясь на свет от впереди идущего товарища и повторяя его шаги, но это точно не входило в мои планы. Я быстро развернулся, включил тусклый фонарик на телефоне и посветил на камни под собой. Что и говорить — мне повезло: в нескольких шагах ниже от меня лежал крупный плоский камень в одну из трещин которого скатились и фонарь, и задняя крышка от него, и пара батареек, которые вывалились из корпуса. Я попросил шедших сзади меня подождать, быстро собрал батарейки, закрепил фонарь на шапке (теперь уже — на единственной) и продолжил подъем. Начался штурм вершины, что и говорить, курьезно.



Мы шли в середине длинной вереницы тех, кто поднимался на вершину в ту ночь. Силуэта горы не было видно, и весь пейзаж представлял собой черный фон, с проступавшими звездами где-то вверху, гирляндой огней, уходивших ввысь впереди, и пучком света, освещавшим каменистую поверхность горы прямо под ногами — круглое световое пятно и станет твои неизменным спутником почти на все время восхождения. Удивительно, но именно это стало главным испытанием в ту ночь: тело уже привыкло к постоянным нагрузкам, холод был переносим, но где-то к четвертому часу подниматься становилось все сложнее психологически. Даже при всей моей любви к бегу на длинные дистанции монотонный многочасовой подъем, когда картинка вокруг не меняется ни на йоту, стал отдельным испытанием на выносливость. В первые пару часов я был воодушевлен — наконец-то мы поднимаемся на вершину! К концу третьего часа энтузиазм иссяк, и я монотонно выполнял необходимую работу руками и ногами. Через четыре с половиной часа, когда я не мог даже примерно оценить ни сколько мы прошли, ни сколько нам оставалось идти (у нас не было альтиметров), я понял, что все происходящее мне осточертело. Хотелось взять обе треккинговые палки и швырнуть их куда-нибудь подальше, чтобы хоть на чем-то вымесить накопившуюся усталость и появлявшуюся злость. Как же это восхождение отличалось от тех дней, когда мы шли днем по живописным склонам горы, окруженные потрясающими африканскими пейзажами со всех сторон!

Вокруг по-прежнему не менялось вообще ничего. Идешь и смотришь под ноги: перед тобой пучок света, камни и белые сноубордические штаны Вани — он поднимается впереди. Звук шагов и удара треккинговой палки о камень, правая, левая, правая, левая, правая, левая. Смотришь на часы — 4:40. Смотришь вперед — гирлянды фонарей, которые диагоналями уходят куда-то вверх: то влево, то вправо, то влево, то вправо. Смотришь вниз — гирлянды, которые ломаными диагоналями уходят куда-то вниз: то влево, то вправо, то влево, то вправо. Продолжаешь идти: переставляешь ноги, переставляешь палки — то левую, то правую, то левую, то правую, то левую, то правую. Поднимаешь голову, смотришь наверх. Звезды. Из-за ярко светящего рядом с глазами фонаря их видно плохо, да и на ходу долго на них не посмотришь. Опускаешь голову — смотришь под ноги, чтобы не оступиться. Идешь, переставляя ноги и палки: то левую, то правую, то левую, то правую, то левую, то правую. Дышишь чаще, как будто бежишь со средним темпом, хотя скорость подъема не изменилась. Кислорода становится все меньше. Левой, правой, левой, правой. Налетает порыв ветра — становится холоднее. Сколько времени? По ощущениям часов 5. Или, может, уже 5:10? Мы же, вроде уже немало прошли, с того момента, как я смотрел на часы в последний раз. Смотрю — 4:45. Черт. Прошло только 5 минут! Левой, правой, левой, правой. Пытаешься о чем-то подумать. Из-за гипоксии это становится сложной задачей — в голове всплывают отдельные фрагменты мыслей, но я никак не могу составить из них историю или хоть как-то развить сюжет. Пытаюсь вспомнить что-то из студенческой жизни: в голове как будто всплывает силуэт МГУ и, чуть покачиваясь, вращается в воздухе. Могу вспомнить лица однокурсников — они появляются как статичные изображения на фоне вращающейся высотки. Ничего сделать с этими странными картинками я не могу — вся энергия организма уходит на частое дыхание и медленное движение вверх. Перестаю думать, и лица вместе с силуэтом сталинской высотки проваливаются куда-то вниз.



И снова: левой, правой, левой, правой, левой, правой. Руки и ноги заняты рутинной работой — однообразной, монотонной и тягучей. Как иногда важна простейшая работа, элементарное повторение, и как неохотно этим занимается человек! Душа просит танца, полета и приятных впечатлений, но никак не бесконечного повторения одних и тех же действий. Кажется, что человек и не создан для этого — пусть это будет уделом машин! Но потом, например, видишь балерину в танце, бегуна на соревнованиях или гитариста на сцене, и понимаешь какая колоссальная, монотонная и столь необходимая рутина стоит за этой танцевальной, спортивной и музыкальной кульминацией. И понимаешь, что достойный результат — это множество поступательных движений к цели. Да, кто-то может оказаться у желаемого в три прыжка, кому-то помогут прыгнуть, но скорее всего путь будет небыстрым, а той самой рутины будет в избытке. Наверное, поэтому так важно познать себя и постараться понять, что тебе по душе — помимо всего прочего это здорово поможет справиться с неизбежным, но столь необходимым однообразием труда. И в тот момент я понимал, что, как ни странно, в целом подниматься на Килиманджаро мне было по душе. Но в каждый следующий час идти становилось все сложнее, а цель все так и не появлялась.



Оп! Ваня заваливается назад — я подставляю руки, но он сам успевает поймать равновесие.

— Вань, все ок?

— Да, вполне.

Ване подъем дается труднее, чем мне. Еще бы: четыре последних дня он нес на себе больше двадцати килограмм, в то время как я — в три раза меньше. Но с этим ничего не поделать — то был осознанный выбор Ивана.



В жизни есть отдельные сюжеты, которые я даже не пытаюсь проанализировать: они находятся за границами моей картины мира, и, как ни старайся, свою систему координат применить не выйдет. В случае с Ваней я не анализировал как получение загранпаспорта в течение полутора лет, так и решение нести двадцатикилограммовый рюкзак на себе в горах 6 дней подряд. И ведь дело не в экономии — носильщик был оплачен, но Ваня считал, что «негоже взрослому мужику отдавать свой рюкзак — сам донести могу». Отговаривать Ивана я не стал — за годы дружбы я уже мог себе представить, в каких случаях он остается верен своему выбору.

Помню, нам было с Ваней лет по 16 и мы катались летом на скейтах у нового здания Академии наук в Москве. Было жарко, и мы присели отдохнуть на доски в тень. Ваня достал пачку сигарет и закурил. Я с удивлением посмотрел на него — раньше я никогда не видел его курящим, и сказал: «Ты знаешь, наверное, я не тот, кто должен читать тебе нотации, но и не сказать не могу — это какая-то нездоровая история». «Да ладно, Димон» — ответил Ваня «захочу — брошу». Что ж, в конце концов это — личное дело Ивана, а я здесь могу разве что поделиться своим мнением. Да и поднимать эту тему постоянно не стоит — раза будет достаточно. Поэтому, когда Ваня отказался отдавать носильщику свой рюкзак, я только успел заметить, что, логично было бы все же отдать — хотя бы потому, что так делают почти все туристы, а опыта высокогорных восхождений у Вани не было. «Да ладно, Димон, устану — отдам» — ответил Иван. Кстати, курить он так и не бросил.



"Hit the road, Jack!" — внезапно запел Сиди. Это было столь неожиданно, что, казалось, голос звучал из какой-то параллельной реальности. «Как чувствуете себя?» — спросил Сиди. «Хорошо», — ответили мы. О "Babqubua" речи не шло.



В какой-то момент небо справа от нас стало светлеть. Сначала показалась лишь тонкая линия горизонта, но потом свет стал все ярче проступать через эту крохотную прорезь. До восхода солнца оставалось минут сорок, но я наконец-то я мог заглянуть дальше того пучка света, с которым прожил последние часы — пейзаж вокруг стал медленно проявляться, как изображение на только что снятом «Полароиде». Мы приближались к Stella Point — точке на высоте 5700 м. Дойти до этого места оказалось психологически важно, потому что после нее заканчивался крутой подъем, и надо было только зайти на полукруглый осколок кратера до пика Ухуру. Впервые я ясно увидел перед собой цель — опять же, последние часы мне приходилось представлять ее, а в последние полчаса — верить в то, что она вообще где-то существует, и мы не зависли в каком-то измерении вне времени и пространства.



На Stella Point пейзаж вокруг становится виден все более отчетливо. Я прошу Нико передать мне рюкзак и ставлю его на землю, чтобы достать зеркальную камеру. Смотрю на свои ботинки серого цвета (они были абсолютно черными еще вчера) и след подошвы на земле. «Пыльные дорожки далеких планет» оказались гораздо ближе, чем я представлял себе раньше. Начинаю доставать камеру и смотрю по сторонам. Мои движения медленны, как будто тело находится в невесомости, пейзаж же можно с легкостью назвать лунным — достаточно заменить в воображении первые цветные оттенки рассветного неба на беззвучный космический мрак. Делаю несколько фотографий, установив высокую светочувствительность. Отлично, уже можно снимать. Идем дальше.

Мы делаем около полусотни шагов, как я снова останавливаюсь. Энергии удивиться и широко открыть глаза нет, но сознание изумлено насколько это возможно. Передо мной — огромных размеров глыба льда. Моментально эта картинка рикошетом улетает куда-то в подсознание и накладывается на следующий сюжет: перед поездкой мне дают почитать книгу National Geographic о Килиманджаро со множеством потрясающих фото. Я сижу дома и переворачиваю страницу за страницей — вот передо мной фото ледника на целый разворот. Сейчас, неделю спустя, я, опираясь на треккинговые палки, смотрю перед собой — я вижу тот же самый ледник. Это одна и та же картинка. Один в один.



Говорят, что наши воспоминания изменяются со временем — мозг не обращается к одним и тем же данным, а как будто придумывает их заново, так что в итоге воспоминания могут довольно значительно отличаться от произошедших событий. Но в тот момент у меня не было ни тени сомнения в том, что ледник был сфотографирован в книге именно с этой точки, что это не было плодом моего воображения. Тогда я как будто одновременно увидел себя в двух точках пространства и времени: я в Москве неделю назад, и я же в 40 минутах от вершины Килиманджаро. Это был один и тот же пейзаж, один и тот же человек, но, казалось две разные жизни. И как одна, с ее ежедневной монотонностью, превратилась в другую — с лунным пейзажем на Земле — было загадкой.



Я прошу Нико сфотографировать нас с Ваней на фоне ледника. Нико делает пару кадров и отдает мне фотоаппарат. Я быстро смотрю на дисплей — все в расфокусе: на фоне размытого пейзажа стоят две нечеткие фигуры, в которых родственники и близкие друзья при очень большом желании могут опознать нас с Ваней, да и то, если вспомнят, что я когда-то купил серо-зеленую зимнюю куртку, а у Вани были белые сноубордические штаны. «По крайней мере этот кадр отлично передает наше текущее состояние», — думаю я. Переснимать? Нет, не до этого — лучше поберечь силы для вершины.

Наконец, до цели — столба с приветственной надписью и указанием высоты над уровнем моря — остается метров 50. Навстречу идут те, кто уже дошел до вершины и теперь возвращаются назад — некоторые из них улыбаются и подбадривают, другие просто бредут вниз, не обращая внимания на остальных. У столба на вершине фотографируются все — кто-то с флагом своей страны, кто-то друг с другом, а кто-то просто без сил. Подходим ближе, еще ближе. Я хватаю левой рукой столб и легко ударяю правой ладонью по деревянной плашке. Раздается глухой звук. Это вместо гонга, взрывов фейерверков или фанфар — просто глухой звук деревяшки. Пришли.



Достаю GoPro, достаю зеркальную камеру, меняю объективы, фотографирую. Стараюсь делать это как можно быстрее — на вершине не рекомендуют проводить больше 10-15 минут — нам еще предстоит путешествие назад. Пейзажи вокруг по-прежнему неземные. Вдалеке, в центре кратера — массивный пласт ледника. Оттенки синего, белого на фоне рассветного голубого неба: я фотографирую почти без перерыва, но здесь можно снимать часа полтора без передышки, а сюжетами проблем не будет — солнце резко уходит вверх, и свет меняется по мере его восхода. К западу от меня пейзаж, который я даже не мог себе представить — на слой облаков ложится огромная тень Килиманджаро, в то время, как пространство слева и справа от нее уже освещается солнцем. Увидел бы такую фотографию: долго и придирчиво бы вглядывался в нее — не монтаж ли? Сейчас же ответ у меня перед глазами — не монтаж. Потрясающе!



Вершина Килиманджаро — это довольно широкая и ровная площадка. Она не похожа, например, на вершину Эвереста, где поместятся разве что полдюжины человек (звучит так, как будто я был и там, но, как вы понимаете, дальше эффектного сравнения здесь дело не заходит). Приходят все новые и новые группы. В год Килиманджаро штурмует около 20 000 человек, на вершине оказывается около 60% туристов. Но профессиональные альпинисты знают, что спуск — едва ли не опаснее подъема. Большинство смертей на том же Эвересте или К2 (вторая по высоте гора в мире) происходит именно на обратном пути. Здесь мы, к счастью, находимся в более щадящих условиях. Теоретически, высоты Килиманджаро достаточно, чтобы спровоцировать отек легких или отек головного мозга, но эти случаи редки — не в пример риску на непальских восьмитысячниках. Нет здесь и снежных лавин — по крайней мере таких, как на Аннапурне или Чу-Ойо — снега на вершине уже не так много. Хотя экстремалы и могут воспользоваться маршрутом Рейнхольда Месснера, где точно потребуются альпинистские навыки, ледоруб и кошки, так или иначе, любителям гора тоже разрешает на себя взойти без дополнительного снаряжения. Я сознательно не использую выражение «покорить вершину» или «покорить гору». Не надо обладать опытом того же Месснера, чтобы понять — гора скорее разрешит на себя взойти, чем ты сможешь ее «покорить». В оттенках значений этих слов на самом деле скрыто единственно верное отношение к горам. Крошечная человеческая фигура на вершине — это абсолютно иной масштаб в сравнении с размерами и мощью этого исполина (даже если этот исполин — Эверест, на его вершине — Тенциг и Хиллари, а календарь показывает 29 мая 1953 года). И это нисколько не умаляет всех усилий человека, предпринятых им для достижения цели, но все же — «получить возможность взойти», а не «покорить».



Осталось получить возможность уйти. Ваня и Нико пошли вниз чуть раньше — мы с Сиди шли позади, и я то и дело отвлекался на фотографирование.

Солнце поднималось все выше. Стало жарко. Я снял шарф и начал было снимать флисовую кофту, как вдруг подул ледяной ветер, напомнивший, что мы находимся на почти шестикилометровой высоте. Ограничился шарфом. Дальше стало ясно, что крем от загара остался в рюкзаке Нико, а многочасовая прогулка под палящим африканским солнцем грозила еще долго напоминать о себе ожогами. Оглядываюсь по сторонам — недалеко стоит группа туристов. Подхожу к ним и спрашиваю, есть ли у них крем от загара. Они удивленно смотрят на меня. Повторяю вопрос. Та же реакция. Вдруг одна женщина уточняет: «Может, не ice cream, а sunscreen»? Да, да, конечно же "sunscreen"! Голова начинает соображать все хуже — точно пришло время спускаться.

Вообще экстремальная высота может влиять на организм самым причудливым образом. В своей книге «Хрустальный горизонт» Р. Месснер описывал галлюцинации, в частности — раздвоение личности, которое некоторое время преследовало его во время одиночного восхождения на Эверест. В какой-то момент он начал общаться с воображаемым спутником и даже делить пищу на две части: для себя и для него. Разумеется, мы были на гораздо меньшей высоте, но, учитывая отсутствие опыта подобных восхождений, нам хватило и шести километров, чтобы почувствовать, что организм стал работать иначе.

С неровно размазанным слоем солнцезащитного крема на лице продолжаю спуск. Стоит отличная погода: виден пик Мавензи и даже штурмовой лагерь, откуда мы вышли 8 долгих часов назад. Идти казалось бы, проще. Но во-первых, это спуск — резко увеличивается шанс получить травму, например, подвернуть ногу (это, конечно, можно сделать и при подъеме, но при спуске ошибиться еще легче — стоит только зазеваться). Во-вторых, лагерь никак не приближается. Мне казалось, что за час мы с Сиди легко доберемся до нашей палатки, догнав до этого Ваню и Нико. Как бы не так — мы не только не догнали их, но и оказались в лагере только через три часа!

За это время я почувствовал как меня стало бросать в жар — сказалось убойное сочетание, солнечного тепла, арктического холода, высоты и девятичасового (к тому моменту) перехода почти без еды. Понимаю, что надо быстрее оказаться в лагере, чтобы выпить лекарства и «сбить» температуру — в таком состоянии спускаться еще полтора дня — не самый желаемый сценарий.



Продолжая спуск, и активно работая перед собой палками, чтобы опереться на них, я в какой-то момент понимаю, что мы пару часов назад были на вершине. Эта мысль впервые появилась в моей голове и тут же исчезла. Крики радости, слезы счастья и крепкие объятия друзей — все это происходит в финале телевизионных шоу. Здесь была не столько радость, сколько мысль, которая в полной тишине проехалась в голове слева направо из ниоткуда в никуда.

Я дошел до цели, к которой мысленно возвращался на протяжении двух лет, и до которой стремился дойти (иногда медленнее, а иногда — как в последние 4 дня — быстрее), но мне было все равно. По одной простой причине. Радость — это тоже эмоции, а на эмоции нужны силы. Силы же в то утро расходовались только на спуск.



В палатке Ваня уже лежит на спальнике, пытаясь уснуть — чувствует он себя отвратительно: к общей усталости добавилась простуда — точь-в-точь как у меня. Принимаем таблетки и ложимся спать: Сиди дал нам всего час — на этой высоте долгий отдых лишь утомит нас, и сил на спуск не будет совсем. А спуск нам сегодня предстоит с 4,5км до последнего лагеря на трехкилометровой высоте.



Подъем!

Уже? Ты только что лег спать, но уже прошел час! Сэм, разбудивший нас говорит, что нам станет лучше, как только мы спустимся ниже. "100% percent", — добавляет он с уверенной интонацией, глядя в глаза.



Судя по самочувствию Вани, чем раньше он начнет спуск, тем лучше — поэтому они с Нико уходят первыми. Собрав вещи, минут через 20 после Ивана, спуск начинаем мы со Стэнли. Сиди обещает догнать нас чуть позже.



Пейзаж повторяется — снова камни, облака вокруг и двухцветный пейзаж. Стэнли говорит на английском так же, как я на суахили (до поездки я выучил счет до десяти и простой набор слов «да/нет», «хорошо/плохо», «вода/еда»). В общем, спускались мы молча.



В какой-то момент я увидел носильщика, который стоял рядом с валуном — на камне сидел парень лет тридцати, опустив голову и опираясь на треккинговые палки.

- Привет, все нормально? — спросил я его.

- Да, спасибо — ответил он и слегка разогнув спину и посмотрев на меня.

- Может чем-то помочь?

- «Да нет» — сказал он и замолчал. «Ты представляешь» — продолжил парень — «я дошел до пяти с половиной, а дальше все — не могу... дыхание, ну и горная... ну сам понимаешь».

Я кивнул. Мы стояли все вчетвером и молчали.

«Ты знаешь» — сказал я — «вообще эта история не про то, чтобы непременно оказаться на вершине, а про то, чтобы пройти путь. И может оно и не важно, что это не произошло в точности так, как ты хотел, главное — твое усилие на пути к цели и желание ее достичь».

Теперь кивнул он.

Молча, без энтузиазма, как бы благодаря за эту короткую речь, в которую он не поверил. Не верил, и я сам себе в тот момент — я откровенно врал.

Конечно же, эта история — про твои шаги, эмоции и впечатления именно на вершине — на самой высокой точке горы. Олимпийский принцип «главное не победа, а участие» здесь не работает, как не работает он и на Олимпиадах — не для того затеяли все это, чтобы просто посоревноваться, чтобы по разным причинам отступить и не достичь цели.

И я впервые осознал, как удачно все сложилось для нас, что мы с Ваней своей цели достигли. Я смотрел на этого парня и думал — на его месте легко мог быть я: плохо почувствовал себя, подвернул ногу и все — ты вне игры. И несмотря на всю усталость и неспособность по-настоящему порадоваться за себя, чувство горечи поражения возникало в сознании гораздо легче, как бы само, не требуя усилий. Мне кажется, я понимал, что мог чувствовать этот парень, но мне было легче — я-то рассуждал о вершине с позиции того, кто там был. И как это часто бывает, о своем счастье человек вспоминает лишь видя несчастье другого, хотя надо было бы уже полностью обзавестись привычкой понимать, чем хороша именно твоя жизнь без подобных напоминаний.

Носильщик стоял рядом поглядывая то влево, то вправо, Стэнли тоже подошел к нам. Я еще раз спросил, не нужна ли помощь, и получив такой же ответ, как и минуту назад, пожелал парню удачи. Мы со Стэнли пошли вниз.
Время казалось бесконечным. Как и во время любого другого хорошего отдыха мы быстро забыли дни недели, но теперь условной стала и граница между сутками: день, начавшийся у Barranco Wall, как будто и не заканчивался.



Мы спускались все ниже. Уже появилась растительность и расступились облака, но нашей цели так и не было видно. Килиманджаро — одна гора с тремя вершинами. Но это, если смотреть на классические снимки, снятые с расстояния в десятки километров со стороны Кении (со стороны Танзании снежная шапка меньше, что смотрится не столь фотогенично). Когда же ты идешь где-то в середине своего маршрута в очередной лагерь слева и справа от тебя могут вполне простираться две огромные долины, в то время как за спиной будет все расти огромная гора, становясь выше с каждым шагом твоего спуска. Мы впервые ощутили это в лагере Barranco смотря на «море облаков», но к масштабам горы я так и не смог привыкнуть за все эти дни.

Впереди перед нами огромная африканская равнина, и мы останавливаемся, чтобы посмотреть на этот пейзаж.

— Моши! — сказал Стэнли.

Я пригляделся.

— Вот там?

— Да. Прекрасный Моши!

Стэнли произнес это особенно проникновенно и с теплотой. Я вгляделся в пейзаж еще раз — да, действительно: видны дома покрупнее и трущобы вокруг.

- Ты женат? — спросил я.

- Да. С женой живем там. Она беременна. Скоро будут дети.

Грязный город, состоящий из рынка и трущоб, где за чертой бедности живут, кажется, все до одного — но все равно «прекрасный Моши» для Стэнли, который живет там с самого рождения и там же обзавелся семьей. Здесь было бы уместно рассказать какую-нибудь историю из жизни Стэнли, заодно описывающую быт и нрав жителей этих мест, но на этом познания моего товарища в английском были исчерпаны. Как и до этого, продолжили спуск молча.



Путь вниз, тем временем, и не думал заканчиваться. В какой-то момент нас обогнали наши же носильщики с кучей мешков за спиной. Надо сказать, что также они обгоняли нас и в первые дни. На фоне туристов, тренировавшихся к поездке, купивших одежду и обувь с Gore-Tex и прочими технологиями материалов, эти ребята играючи проходили ту же дистанцию, что и мы, с тяжелым грузом за спиной в стоптанных ботинках (разумеется, даже примерно не напоминавших треккинговые) и в два-три раза быстрее. Это также осталось за гранью моего понимания, особенно если учесть, как низко оплачивается этот труд. Но выкладывались все максимально — через пару месяцев начнется сезон дождей, а значит поток туристов, почти иссякнет. В дождливое время года немногие решаются штурмовать Килиманджаро: например, часа полтора до лагеря мы спускались по высохшему руслу горной реки, которое в августе представляло собой огромную лестницу с валунами вместо ступеней, но уже через несколько месяцев здесь будет бежать мощный поток воды .



Через некоторое время нас догоняет Сиди — русло реки незаметно перешло в тропу среди джунглей. С того момента, как мы начали спуск прошло уже часа три с половиной. «Ну вот, от этого поворота у деревьев — еще часа два», — говорит Сиди. Я мысленно проклинаю все на свете, но отвечаю "Ok!". Внезапно вижу, что Сиди расплылся в широкой улыбке: мы поворачиваем, и среди деревьев я вижу очертания палаток. Мы пришли! Ваня с Нико тоже были на месте — впереди долгожданный отдых и последний день спуска.



Лучший сон, который случался в моей жизни — это сон в тот день. Я лег в спальный мешок и буквально выключился на 12 часов. Наутро мы с Иваном не только чувствовали себя выспавшимися, но и почти полностью выздоровели — помогли таблетки, вовремя принятые после спуска с вершины. Я понял, что мое самочувствие улучшилось, когда градусник показал температуру тела ниже 37 градусов , а Ваня перестал вызывать беспокойство сразу, как только пошутил — похоже последнюю остроту я слышал от него еще до подъема на вершину ночью.



В качестве завершающего аккорда Сиди, Сэм, Нико, Стэнли и остальные ребята спели для нас традиционную песню: с веселой мелодией и незамысловатым текстом о том, как мы ловко забрались на Килиманджаро. Несмотря на то, что такую же песню пели и другие группы, каждое исполнение было индивидуально: например, в нашей версии с вокалом лучше всего справились Сиди и Стэнли, Сэм не пел, но почему-то показывал все происходящее руками, а один из носильщиков — Атанасио — трогательно хлопал в ладоши и переставлял ноги, пытаясь попасть в ритм (это ему ни раз не удалось за те тридцать секунд, что длится видео, которое я успел снять).



После финальной песни оставался двухчасовой спуск к воротам национального парка, но это была уже скорее прогулка по джунглям: светило солнце, воздух был прохладен, а облака висели где-то в паре километров над нами, не мешая обзору.

На выходе из парка необходимо было оставить последнюю отметку в журнале — здесь же лежала книга отзывов. Если не знать, насколько захватывающе было путешествие на вершину, то многие из них напоминали рекламные слоганы: «Настоящее испытание, но мы дошли до вершины!», «Наслаждались каждым шагом!», «И развлечение и пытка одновременно!».



Признаюсь честно, наши эмоции были схожими: отдохнув в последнем лагере, мы наконец-то поняли, что главную цель поездки выполнили, а маршрут преодолели без травм.

На фоне этого незначительные минусы путешествия легко отходили на второй план. Например, короткий монолог Сиди о том, что на чай надо давать в два раза больше, смотрелся просто как особенность местного колорита и желание танзанийцев поторговаться. Ответ наш был прост — суммы оговорены заранее, а все деньги у Питера. Чуть позже в офисе, где нам выдали сертификаты о восхождении, Питер принял не слишком мудрое, но вполне прогнозируемое решение: поделил с Сиди основную часть денег и дал какие-то копейки носильщикам. Мы не улучшили свои познания в суахили за эти дни, но вид Сиди и Питера, озадаченно пересчитывавших одну и ту же сумму денег на протяжении десяти минут, перевода не требовал. Несмотря на вопиющую несправедливость на итоговом групповом фото все выглядят счастливыми и довольными.



У нас оставалось еще три дня поездки, два из которых ушли на сафари, а последний день — на неспешные сборы и трансфер до аэропорта. О сафари можно написать отдельный очерк, но даже при всей яркости впечатлений от увиденного за два дня на озере Маньяра и в кратере Нгоронгоро, Килиманджаро без сомнения остается главным африканским впечатлением.



Прежде всего — благодаря приобретенному опыту. Не походному, как можно было бы подумать — я, например, так и не научился ставить палатку — а опыту в гораздо более широком смысле.



Например, я стал иначе воспринимать стрессовые ситуации. При этом я понятия не имею, какой именно момент путешествия подтолкнул меня к мысли о том, что можно не «проживать» внутри себя каждую трудность , предложенную жизнью, а выбрать самому, где что ты «пропускаешь через себя», а на какие события вообще не обращаешь внимания. Это похоже на «диалог» с компьютером, когда программа спрашивает тебя, сохранять документ или не сохранять, открывать файл или нет. Как сказал мне однажды один пожилой человек: «Не страдай. И чем раньше ты это поймешь, тем лучше. Я понял это только к сорока, а можно было гораздо раньше». И не стоит пугаться того, что ты станешь безразличным или перестанешь обращать внимания на нечто важное: жизнь — отличный сценарист, и умеет встряхнуть и сюжет, и тебя самого, когда посчитает нужным. Но осознать то, что ты сам с легкостью можешь управлять своей головой и своим состоянием когда угодно и где угодно — вот, что было по-настоящему важно.

А следовательно ты сам можешь выбрать, счастлив ты или нет. Раньше эта фраза напоминала мне цитату из какой-нибудь второсортной псевдо-литературы по мотивации и личностному росту, но именно эта «затертая» мысль оказалась крайне важной. Все — в твоей голове. И твое ощущение счастья или несчастья — в первую очередь. И здесь жизнь тоже не даст расслабиться: не всегда можно взять и почувствовать себя счастливым. Но понять, что счастье — это прежде всего твой собственный выбор — вот, что было бесценно. Именно понять, пропустить через себя, а не просто это знать.



Надо ли было забираться на шестикилометровую высоту, чтобы к двацати пяти годам научиться различать, что такое «знать» и что такое «понять»? Наверняка.

По возвращении я сделал немало других выводов, и почти все они были просты и лаконичны, а многие повторяли прописные истины. Но чем больше набираешься жизненного опыта, тем отчетливее понимаешь, что большинство сделанных тобой выводов именно такими и будут — простыми и лаконичными — как несколько нот, которые, встав в определенную последовательность, превращаются в мелодичный аккорд или сочный рифф.

Наверное, в этом и есть одна из ироничных особенностей жизни: зная какой-то постулат с детства, ты проходишь по длинной и витиеватой дороге, уже почти забывая о его существовании, и через какое-то время к нему же и приходишь, его же и осознаешь. Но перед тобой он уже в новом качестве: все лишнее отброшено по пути, все главное — осталось. И этот постулат становится осознанным, а не просто понятым.



От того и есть это желание: лететь в другое полушарие с одним из лучших друзей, пробираться через шесть климатических зон куда-то наверх, где мало воздуха и тяжело дышать, чтобы на десять минут, слабо осознавая происходящее головой, почувствовать то, что раньше и представить себе не мог. А через некоторое время понять часть чего-то простого, но столь важного, что, казалось бы, уже и так знал до этого.





Июнь 2015